isaak_rozovsky (isaak_rozovsky) wrote in meast_ru,
isaak_rozovsky
isaak_rozovsky
meast_ru

Categories:

Конец мифа о сабре

Книга профессора Амнона Рубинштейна «От Герцля до Рабина и дальше» была издана на русском языке в 2000-м году (Минск: издательство «МЕТ», 2000). Перевод книги в целом выполнен Хаимом Долгопольским, но данная глава переведена мной (И.Розовский).

Отдельно эта глава была напечатана в журнале "Время искать" (№1 (1998), стр. 95–115).

Профессор Амнон Рубинштейн являлся одним из создателей и лидеров партии Шинуй (вошедшей позже в партию МЕРЕЦ). Он долгое время был членом Кнессета и министром в ряде правительств (в том числе, министром образования и культуры).

Эта глава посвящена одной из основных идеологических и культурных составляющих истории Израиля со времен еврейского ишува до наших дней.

Для желающих понять истоки многих явлений, имевших место в израильском обществе на протяжении 60-и последних лет, это будет очень познавательное чтение. Читатель узнает о некоторых малоизвестных фактах, что называется, "из первых рук".

Рекомендуется исключительно внимательным и неторопливым (многа буккаф) читателям.

По техническим причинам сегодня публикуется только первая часть главы.

КОНЕЦ МИФА О САБРЕ

Казалось бы, ну что нам за дело до устаревшего понятия "сабра" - в мифологии, литературе, жизни, в Войне за Независимость? Почему эта тема продолжает волновать писателей, ученых, журналистов? Объясняется это скорее всего тем, что понятие "сабра" олицетворяло собой ту мечту, на которой взросло несколько поколений родившихся или воспитанных в Израиле и которая оказалась разбитой при столкновении с реальностью. Обратимся же к этой мечте, к этому развенчанному мифу. Не успев родиться, сабра оказывался внутри схемы, которая возникла до него. Он обязан был стать тем, кем галутный еврей не был - сыном своей страны, человеком, знающим и ценящим свои корни, воином-победителем.

Так возник своеобразный культ сабры, и так был соткан его мифологический образ. Этот культ породил надежды на будущее: стоит только сабрам взять на себя управление израильским обществом, стоит только принять эстафету из рук "стариков", и все беды и проблемы останутся позади. По свидетельству Эхуда Бен-Эзера, изначально прозвище "сабра" по отношению к уроженцам страны в устах представителей первой и второй алии носило несколько иронический и даже пренебрежительный оттенок. Но очень скоро к этому понятию стали относиться с одобрением и надеждой. Так в массовом сознании возник типично мужской образ, пример для подражания будущим поколениям израильтян. В вершинных своих проявлениях этот образ характеризуется не столько тем, что у него есть, сколько тем, что у него отсутствует: идеальный сабра начисто лишен сантиментов, ему неведом страх, он чужд страсти к накопительству. Сабра родился на земле Израиля, он - осуществленная мечта народа, он - полная противоположность галутному еврею. Вообще, он - не еврей, а израильтянин. И он призван положить конец унижениям, которые терпели его предки. В нем будет все, чего недоставало евреям - физическая сила, здоровье, умение работать руками, возделывать землю. Он уже никогда не будет вечным скитальцем, он пустит корни на этой земле и сохранит память и уважение к этим корням. Так, парадоксальным образом, был создан "идеальный портрет" сына земли израильской, обусловленный, в сущности, исключительно "комплексами" галутного мышления. Мифологический сабра должен был стать полным антиподом униженному еврею. Однако, как это и бывает в жизни, на поверку оказался его любимым детищем. Ури Цви Гринберг в стихотворении, написанном в 1928 г. вскоре после его прибытия в Палестину, так выражает суть этой мечты отцов:

Солнце и берег.
Еврейские матери выводят детей к морю и солнцу,
дабы раскрасилась кровь,
что выцвела во всех гетто мира.

Это – мечта отцов. Но как преломляется реальность в глазах самого сабры? Каким этот "сын солнца", этот герой-победитель, видит самого себя? Как складываются его отношения с родителями? Ведь он воспитывается своим униженным диаспорой отцом, весь опыт, память и поведение которого несут на себе неистребимую печать галута. Но в зарождающемся мифе у сабры как будто и нет родителей. Он растет без семьи. Соответственно, нет у него и родословной. Поскольку родители - это продукт "галутного позора", мифологический сабра рождается как бы в пустоте, где образ воспитателя - уже не отец, а некоторое абстрактное, коллективное "я", которое превращается в пример, в некий эталон.

Эпические герои писателя С.Изхара пускают корни в высохшей земле, не черпая из родников предыдущих поколений. Они, по определению Баруха Курцвайля, пребывают "в бесконечном переходном возрасте". Мифологическому сабре переходный возраст удобен: он соответствует его неспособности опереться на образ "отца" и сформировать свой собственный человеческий образ.

Ребячество и эгоцентризм, присутствующие и в тех случаях, когда "сабра" готов пожертвовать жизнью ради общего дела, - не случайны. Эти качества характеризуют почти всех "сабровских" литературных героев. Они - вечные дети, поскольку, во-первых, нет у них отца, по стопам которого они могли бы следовать, а во-вторых, "сабровский" прототип - образ принципиально юношеский. "Сабры" отказываются взрослеть прежде всего потому, что им удобно оставаться баловнями. Ури, герой романа Моше Шамира "Он шел по полям", - яркий представитель этого типа: "вечный" юноша, постоянно пребывающий в состоянии смятенности и томления духа, которое окружающие его люди воспринимают как признак некой закрытости и непонятности. Ури погибает при выполнении важнейшей задачи, пожертвовав собой ради близких друзей; однако на протяжении всей книги он не меняется, и несмотря на то, что проживает в романе немалый отрезок времени, покидает нас таким же, каким и пришел. Тот же Моше Шамир в книге "Своими руками", посвященной брату, выражает всю суть сабровской мифологии в одной фразе: "Элик рожден был морем". Хотя о рождении Элика из моря рассказывает отец, он присутствует на страницах книги чисто номинально, не играя никакой самостоятельной роли и никак не влияя на жизнь и чаяния героя и его компании. Элик не только восстал из моря, но и сам создал себя своими руками. Его сабровское детство замкнуто в себе, как если бы он родился на необитаемом острове. Эта земля, равно как и весь опыт и чувства, которые он испытывает, первозданна, как в самом начале Бытия. В ивритской литературе можно найти множество аналогичных примеров, где героический образ сабры по сути воплощает в себе черты вечного, безродного ребенка. Но если от литературы обратиться к действительности, становится очевидным, что этот тип отнюдь не отражает всего многообразия характеров и свойств людей того поколения, и, тем более, поколений, которым суждено было за ним последовать.

Вот что писал Шимон Балас, писатель, уроженец Ирака, репатриировавшийся в Израиль после создания государства, прежде писавший по-арабски и лишь после репатриации перешедший на иврит ("Синева и пыль поколения сорок восьмого. Автопортрет." Иерусалим, 1993): "Понятие "сабра" не относится к выходцам из общин Востока, будучи прозвищем сугубо ашкеназским - ибо "сабра" означает "прекрасный израильтянин", тогда как выходец из восточных общин ассоциируется с евреем уродливым, являющим собою частицу того Востока, к которому следует относиться с презрением".

Таким образом, понятие "сабра" в его литературном воплощении отнюдь не является просто указанием на конкретное место рождения, а несет большую смысловую нагрузку: оно исключает из себя родившихся здесь представителей восточных общин, однако включает уроженцев Европы и Америки, воспитанных на этой земле. Сабра - это идеальный тип, а не живое существо, отражающее реальность и статистику. Большая часть уроженцев страны - даже из "поколения сорок восьмого", - не подпадает под определение "классического сабры", поскольку не соответствует образу героя "Он шел по полям". (Кстати, далеко не случайно в названии используется местоимение он, а не она: литературный герой-сабра - это почти всегда мужчина, тогда как женщинам, как правило, отводятся роли второстепенные.) Между тем, и юноши-сабры ашкеназийского происхождения далеко не всегда вписываются в заданные рамки этого стереотипа. Писатель Дан (Диндуш) Горовиц определяет свою референтную группу следующим образом: "Между нашими и ненашими пролегала скрытая линия разграничения: ненашими были люди из "Бейтара", "Маккаби" и те, кто носил "киппот". Все мои ближайшие друзья были нашими, и поэтому идеи, рожденные вне анклава движения "Рабочей Эрец-Исраэль", не удостоивались внимания в нашем ближайшем окружении".

И здесь он добавляет ключевые слова: "Как бы то ни было, мы, а не они, отражали настроения, господствовавшие в нашем поколении и, по правде говоря, во всем ишуве".

Действительно, в отличие от литературных героев, у настоящих сабр были родители, говорившие на идиш, ладино, арабском и на других языках их прежней галутной жизни и принесшие с собой память об отвергнутом сыновьями мире. В то время, как литература была полна молодыми землепашцами, основная часть уроженцев страны росла в городах и, вопреки культивируемой практике армейской сельхозподготовки, они намеревались оставаться горожанами. Вопреки самозабвенной и нескончаемой "юношескости" их литературных сверстников, реальные уроженцы страны росли, взрослели, обзаводились семьями и зарабатывали на жизнь. Те, кто сегодня читают литературу эпохи становления государства, испытывают противоречивые ощущения: с одной стороны, поражаешься силе и глубине чувств и переживаний героев, потрясаешься и скорбишь о тех жертвах, которые принесли эти юноши и девушки в период Войны за независимость, впечатляешься искренностью героев и их авторов; с другой же - невольно задаешься вопросом: где же тогда все остальные, которые тоже жили и умирали? Где все те, кто не оказался на нужной "полке" - люди "Эцел" и "Лехи", Махаль - "Добровольцы из заграницы" и Гахаль - "Иностранный призыв", где новые репатрианты, попавшие из ада Катастрофы прямо на войну? Где же, в конце концов, все те, кто не были героями? Воистину: литература, изваявшая образ "сабры" по лекалам этого писательского поколения, не только отражала лишь часть действительности, но и создала миф о первом поколении уроженцев страны, поколении, чей вклад и чьи жертвы проецируются на израильское общество по сей день.

Мы еще вернемся к особенностям этой проекции. Сейчас же стоит указать, что критика подобной ограниченности "литературного сабры" начала проявляться во всей своей силе только после того, как само израильское общество стало более многообразным, плюралистичным и менее закрытым. За короткое время в области литературы, поэзии и драмы ситуация изменилась. От образа "мифологического сабры" не осталось и следа, и на его место пришли израильтяне - живые и многоликие, как и сама действительность. Новый взгляд на вещи характерен не только для писателей, появившихся в шестидесятые и семидесятые годы, но и, например, для Ханоха Бартова - современника и воспитанника поколения Пальмаха. В книге "Чей ты, мальчик?" описывается - вероятно, впервые - настоящий, подлинный юноша Эрец-Исраэль тех лет. Герой книги - живой человек, а не эпический образ. У него есть семья, ему знаком запах и вкус еврейской кухни, и живой язык со "словечками" людей поколения, переходившего из диаспоры в Палестину. Будучи полной противоположностью героям Моше Шамира, С. Изхара и других, мальчик Бартова - плод преемственности, осознающий, однако, особенности окружающей действительности, в которой смешиваются старое и новое, воспоминания о местечке и соседи-арабы. Мальчик не принадлежит полностью ни новому, ни старому, ни тому миру, ни этому (отсюда и название книги), зато он не оторван ни от своего прошлого, ни от отчего дома, и не отрекается от них. Свой сборник статей, вышедший в 1995 году, Бартов так и назвал: "Я - не мифический сабра". Вот что пишет Бартов: "Так можно ли быть и оставаться саброй из мифа? Конечно, нет, если каждый десятый израильтянин приехал вчера". И Бартов призывает: "...улететь подальше от мифологического "сабры", назад к внутреннему двуединству еврея и реального израильтянина".

Рядом с добрым и бесхитростным саброй в образе Ури из книги Моше Шамира "Он шел по полям" на страницах книг стали появляться другие сабры - и слабохарактерные, и даже отталкивающие. Вскоре наступает расцвет литературы, созданной уже репатриантами из стран Востока и Запада, где поколение уроженцев рассматривается с точки зрения "других" - тех, у которых от встречи с "сабровской" культурой остался неприятный осадок. Чем больше стали заниматься "Поколением в Стране" - это выражение появилось в стихотворении Черняховского "Верую" (1894): "...и живет Поколенье все ж в Стране, Не грядущим, что на небе - Не одним же духом жить..." - тем чаще возникала критика. Внезапно пробудившийся аппетит к развенчанию сионистских мифов обрел здесь благодатную почву. Право же, если взглянуть ретроспективно из сегодняшнего дня на друзей детства и юношества Дана (Диндуша) Горовица в книге "Синева и пыль поколения сорок восьмого. Автопортрет", они покажутся нам, пожалуй, чересчур суетливыми и оторванными от действительности. И не только потому, что иное время порождает иные проблемы, но и потому, что после всех увлекательных описаний жизни и переживаний современников автора, а точнее - людей его круга, у читателя неизбежно складывается впечатление, что беды и заботы этих людей были очень далеки от подлинных проблем, которые по идее должны были волновать каждого думающего израильтянина. Они дискутировали, восставали, сдавались, горевали и сокрушались по поводу расформирования Пальмаха в то время, как настоящий вопрос заключался не в том, сохранять или не сохранять ту или иную элитную и отборную боевую часть, а в том, как превратить армию с одной стороны - в защитную силу, а с другой - в организацию, которая была бы способна вобрать в себя волны репатриации из Европы и из всех тех мест, где на долю евреев выпали невзгоды и лишения. Люди же этого круга до изнеможения занимались самими собой, своей безнадежной борьбой с поколением отцов - не будучи способны в то же время найти достойные ответы на вопросы, которые ставились реальной жизнью перед израильским обществом. Как следует поступать с израильскими арабами? Каким образом приобщить новых репатриантов к демократическим ценностям еврейского ишува? Каким образом Израилю удастся справиться с экономическими трудностями - путем централизма и ограничений или через систему, основанную на частной инициативе и открытости? Все эти действительно важные вопросы, отсутствие ответов на которые мы ощущаем и по сей день, практически не затрагивались в "сабровских" дискуссиях эпохи создания государства.

Чем еще, кроме стенаний по поводу превращения "класса в народ", добровольной службы - в призыв, Пальмаха - в ЦАХАЛ и профсоюзного оклада - в зарплату "на общих основаниях", хотели заняться эти добрые и симпатичные молодые люди? Одним из самых ожесточенных споров в кругу Дана Горовица было изнурительное в те времена - и конфузное с сегодняшней точки зрения - обсуждение отношения к Советскому Союзу, к миру революции и светлого будущего и лично к вождю народов товарищу Сталину.

Многие и многие из этих тысяч примкнули к лагерю левых активистов, заменив естественную симпатию к Красной армии, сокрушившей нацизм и принесшей избавление узникам лагерей смерти, на беззаветную духовную и политическую приверженность советскому строю. Профессор Анита Шапира справедливо отмечает, что такой поворот существенно ослабил политическую силу этой важной группы, и что в этом - а не только в самом факте их воспитания в школе и в молодежном движении - частично кроется объяснение охватившего их политического паралича. Рассматривая сегодня историю сионизма, приходишь к выводу, что споры и идейные разногласия эпохи зарождения сионистского движения - Эхад Хаама с Герцлем, Жаботинского с Бен-Гурионом, "сионистов Сиона" с "сионистами Уганды" - гораздо более интересны, значимы и релевантны сегодня, нежели бесконечные выяснения "проблем, стоящих на повестке дня" того поколения, так и не сумевшего понять, в какие великие дни ему довелось жить и какие возможности были ими упущены.

Однако, говоря о мифе сабры, следует все же помнить, что он дал трещину не на политической почве. Очевидная причина была в другом: развенчание высокого статуса сабры было связано с изменением в статусе его неродного и неполноценного близнеца - еврея диаспоры, точно так же, как восхождение мифического сабры должно было сопровождаться уничижением его обратного близнеца - галутного юноши.

Изначально отношение сабры к галуту было двойственным. Подавляющее большинство уроженцев страны восприняло сионистскую идею, на которой и было основано государство Израиль, как идею "собирания народа", то есть - возвращения евреев из галута в Сион. Никогда не было недостатка в сабрах, готовых участвовать в самых опасных и рискованных операциях по спасению евреев. Таких примеров - масса. Это и "незаконная" (читай: запрещенная английскими властями в первой половине нашего века) репатриация в Палестину, и высадка десанта в нацистской Европе, и спасательные работы, проводившиеся бойцами специальной Еврейской бригады британской армии. Это также и организация исхода эфиопских евреев, и полуподпольная деятельность в бывшем СССР. С другой стороны, однако, поколение сабр, выросшее в еврейском ишуве (включая тех, чье взросление пришлось на годы Второй мировой войны), было воспитано в духе отрицания галута, следствием чего было отталкивание от "галутного еврея".

Эта двойственность и противоречивость достигают своей кульминации в отношении первых поколений уроженцев страны к Катастрофе европейского еврейства. Уничтожение 6 миллионов евреев явилось для них мощнейшим аргументом в защиту сионистско-израильской идеологии, но, одновременно, легло несмываемым "позорным пятном" на европейское еврейство, которое якобы шло в газовые камеры столь же безропотно, "как стадо, ведомое на бойню". Такого рода отношение при всей своей очевидной нелепости является лишь отражением убеждений, бытовавших в 50-60-е годы в сабрской среде, убеждений, справедливо названных Эхудом Бен-Эзером "нравственной слепотой": "В силу этой "нравственной слепоты" сабра с презрением относился к еврейским беженцам, прибывавшим в Страну после Катастрофы. Они не говорят на иврите, не подворачивают шорты, свисающие до самых колен. Да и их "хваленая вежливость" является лишь доказательством их слабости и униженности".

Книга Шамая Голана "Смерть Ури Пеледа" дает полное представление об этом стереотипе: имя главного героя - Ури Пелед (в прошлом - Юрек Куперман). Он, как и автор, был беженцем из охваченной войной Европы и прибыл в Израиль подростком. Встреча с компанией сабр переживается им крайне неоднозначно. Желание походить на своих новых приятелей сопровождается горечью от их враждебности по отношению к "чужаку". Книга изобилует описаниями тяжелых столкновений каждого следующего беженца "оттуда", из галута, с обществом жизнерадостных и вполне обеспеченных сабр. Наиболее острые критические замечания отпускает в адрес Ури-Юрека его приятель Минц, сабра в нескольких поколениях:

"Ради тебя, ради таких, как ты - галутных евреев, погибали наши ребята в Войне за независимость. Мы проливали кровь за эту страну, а вы превратили ее в свинарник своими свинскими шахер-махерскими делишками!"

Эти страшные слова, разумеется, не были выражением всеобщего мнения. Тем не менее, они дают представление о сугубо негативном и надменном отношении части уроженцев Израиля к чудом выжившим жертвам нацистских зверств. Сформулированные в столь резкой форме, эти слова фиксируют одно из главных ощущений противоречивой реальности в первые годы существования Государства Израиль.

Между тем, мифологический образ галутного еврея устраивал далеко не всех, тем более что этот образ никогда не был подлинным отражением реальной действительности. Галутный еврей был "обречен" играть отрицательные роли на фоне сионистской мечты и стремления восстановить попранное достоинство народа. Этот образ был замешан на маленькой толике правды. При этом полностью игнорировалась та колоссальная сила и мощь, которые всегда были присущи галутной еврейской общине. Да и представления о слабости, как о традиционно еврейской черте, попросту неверны. В тех странах, где евреи были полноправными гражданами, они героически сражались в войнах. Многие из них заслужили своей доблестью высокие награды. Многие отдали жизнь за свою "гражданскую родину", будь то имперская Германия, страны-союзницы или Россия. А кем были герои еврейского ишува, как не теми же галутными евреями, совершившими алию, подобно легендарному Йосефу Трумпельдору? И с чем сравнить беспримерный героизм и отвагу малочисленных повстанцев гетто? Или партизан-евреев, боровшихся против регулярной немецкой армии?

Впрочем, состояние нравственного ослепления не могло продолжаться вечно. Рано или поздно должно было наступить прозрение. Изменения в отношении к галутному еврею были обусловлены в немалой степени и развитием новой израильской литературы, которое приходится на конец 50-х годов, и плоды чего мы наблюдаем в наши дни. Речь идет о произведениях тех, кто сами были детьми - беженцами Катастрофы, тех, которые привезли с собой тяжелейший груз воспоминаний, и сразу по прибытии столкнулись с сабрами - "детьми солнца". Они очень быстро овладели ивритом, переняли сабрские "повадки", сменили имена. Они не просто стали похожими на сабр. Некоторые из них стали своеобразными эталонами сабрского поведения и отношения к жизни. Но в потайных уголках их душ сохранились воспоминания.

В 1963 году пьеса Бен-Циона Томера "Дети тени" впервые заставила израильскую публику взглянуть с иной точки зрения на подлинные переживания, испытанные подростком, спасшимся после Катастрофы, при встрече со своими израильскими сверстниками. Йорам - главный герой пьесы. Под маской и типичным именем сабры скрывается Йоселе - беженец оттуда, из полузабытого кошмара. Смена имен является защитой от внутреннего напряжения.

Пьеса "Дети тени" - это первая ласточка, первая попытка новой литературной волны пересмотреть набившие оскомину стереотипы. Галутный юноша, подстраивающийся под сабру, взявший себе новое имя (как, впрочем, и сами авторы этих книг), снимает маску, заглядывает внутрь себя и раскрывается совершенно по-новому. В "Детях тени" такая интроспекция приводит к внутренней перестройке, которая делает личность более многогранной и сложной, сочетающей в себе черты и сабры, и галутного еврея. "Местечко" не только возвращается в литературу, но и становится частью общественного сознания. Законодателями моды становятся бывшие беженцы, сохранившие живую память о Катастрофе, - Аарон Апельфельд, Бен-Цион Томер, Итамар Яоз-Каст, Дан Бен-Амоц. Это они, вернувшиеся из галута, открывают перед читателем, взращенным на книгах эпохи Пальмаха, целый мир ушедшей в небытие еврейской галутной цивилизации.

Даже в книгах, чьи авторы являются истинными сабрами, галут - как вчерашний, так и сегодняшний - предстает перед читателем в положительном свете. В этой литературе, которую Яоз-Каст назвал "неоеврейской", галутный еврей оказывается подлинным героем - мужественным и сильным, а приверженность традиционным еврейским ценностям противопоставляется душевному смятению и моральной аморфности израильского общества. Иными словами, знаки меняются на противоположные: традиционный еврей начинает олицетворять устойчивость, укорененность и готовность противостоять любым превратностям судьбы, в то время, как молодой израильтянин - это человек, как бы повисший между небом и землей, чье недовольство обществом обусловлено в первую очередь недостатком опыта и приводящим в отчаяние инфантилизмом.

Подобное настроение мы находим в книге Эхуда Бен-Эзера "Война не для героев". В ней выведен образ молодого израильтянина, чье душевное смятение выходит наружу во время военных сборов и приводит его к самоубийственному шагу - намеренной гибели под огнем противника. Перед своей гибелью-самоубийством он оплакивает себя и свою родину, предаваясь вполне еретическим размышлениям: "Лучше быть безродным евреем, чем такая принадлежность и зависимость! Мои корни - вот что сковывает и ослабляет меня."

В 1979 году, уже после Шестидневной войны и войны Судного Дня, в Тель-Авиве открылся "Дом Диаспоры" - Бейт а-Тфуцот, ставший местом встреч израильской молодежи, которую волновали проблемы самоощущения галутного еврея, его культура и духовные богатства, его беды и достижения. Поиск корней совпал со знаменательным событием - Польша открыла свои двери для израильских молодежных организаций. Юноши и девушки, посетившие лагеря смерти в Польше, возвращались с колоссальным новым опытом, который израильская реальность не могла заслонить. В Израиле, как и во всем мире, по прошествии многих лет стали возвращаться к воспоминаниям и осмыслению Катастрофы. Причем делалось это с несравненно большей интенсивностью, чем непосредственно после нее.

Галутный еврей обретает новое значение. Его менталитет и культура порой становятся предметом неожиданной ностальгии. В интервью, взятом у Исраэля Сегала после выхода его книги "Один из нас двоих", описывающей без всякого намека на героику период после Шестидневной войны, писатель провозглашает свое кредо: "Я - за галут, за тот особый и неповторимый тип еврея, который сложился в Европе. Я - антиханаанец". И эта позиция автора полностью противоречит типичным и презрительным высказываниям сабры-офицера в самой книге:

"Эта война окончательно и бесповоротно стерла с нас пятно Катастрофы, этот плевок, размазанный по нашим лицам со времени великого крушения Европы. Наконец-то мы доказали всему миру, что сумели создать здесь Нового Еврея. Это - не сломленный галутный еврей, шедший, как баран на бойню, в лагеря смерти."

Перелом в восприятии сабры в качестве высшего существа, противопоставленного его галутному антиподу, нашел свое подтверждение в ряде исследований, изучавших степень идентификации израильской молодежи с традиционной еврейской системой ценностей. Выяснилось, что с годами во всех кругах молодежи степень идентификации с еврейским народом и с еврейским самоощущением заметно возросла. Блестящее исследование д-ра Яира Орона об отношении студентов различных учебных семинаров, принадлежащих порой к диаметрально противоположным течениям в подходе к сионизму, иудаизму, системе образования и воспитания, выявило, что наступил конец эпохи самообмана.

Важнейшим символом, знаменовавшим в свое время переход от говорящего на идиш галутного еврея к ивритоговорящему сабре, была гебраизация фамилий и имен, что являлось неотъемлемой частью жизни ишува и государства Израиль в первые годы его существования. Смена новым репатриантом своего галутного имени была символическим актом возрождения и возврата к библейским именам царей, пророков, воинов. Новые репатрианты вместе с именем как бы сбрасывали все, что хотели забыть - иноязычные имена и жизнь в галуте. Двусложные, с ударением на последнем слоге имена и фамилии оказывались знаками этого "перехода". Начало этой традиции положила 2-ая алия и сам Давид Бен-Гурион (в прошлой жизни - Грин). В 1922 году Бен-Гурион использовал подготовку к первому массовому набору в Гистадрут для того, чтобы убедить и даже заставить всех будущих членов Гистадрута изменить их имена, если они звучали чересчур "по-галутски". А став премьер-министром, он начал оказывать серьезное давление в том плане, чтобы аналогичная практика соблюдалась также в армии и государственных учреждениях. Стала общей нормой смена имени с целью карьерного продвижения или служебного назначения.

Так, в момент возникновения государства Израиль мы наблюдаем довольно странную картину: Голда Меерсон, 58 лет носившая свою фамилию, меняет ее на Меир, становясь министром иностранных дел в правительстве Бен-Гуриона, но остается верной своему идишистскому имени. Точно так же меняют свои фамилии и другие, вполне взрослые и сложившиеся, люди: Пинхас Козловский неожиданно превратился в Сапира, Игаль Сукеник - в Ядина, Залман Рубашов стал Шазаром, а Шимон Перский - Пересом. По "директиве" Моше Шарета, который в возрасте 55 лет отказался от своей фамилии Шерток, все работавшие в 50-е годы на дипломатической службе были обязаны гебраизировать свои имена и фамилии таким образом, чтобы они стали двусложными и с ударением на последнем слоге. Тедди Колек был одним из немногих, кто сопротивлялся этим нововведениям и отстаивал свое имя (не исключено, кстати, что делал он это потому, что его фамилия изначально была двусложной, а сам он не ассоциировался с евреем, говорящим на идиш). Итак, мы видим с какой легкостью элита молодого государства отказывалась от своих родовых фамилий, от фамилий , чьи носители по большей части были уничтожены во время Катастрофы. Это явление не минуло также представителей восточных общин. Уриэль Асулин превращается в Лина и пр. Впрочем, были и такие, что избежали перелицовки в стиле Бен-Гуриона и Шарета. Например, Эзер Вейцман - благодаря своему дяде, Хаиму Вейцману, первому президенту Израиля, или Хаим Ласков - поскольку рано осиротел и поскольку, кроме того, его фамилия не только была двусложной, но и имела ударение на последнем слоге.

В 60-е годы, годы переосмысления и ослабления "ханаанской" идеологии, это веяние прошло. Изменение имени теряет свою привлекательность. Ради символического рождения заново мало кто готов повернуться спиной к своим родителям, к своему роду. В духовной атмосфере, возникшей после войны Судного дня, круг окончательно замкнулся. В 70-е годы Йосеф Чехановер, назначенный на пост генерального директора Министерства иностранных дел, отказывается сменить свою фамилию на более "сабрскую". Этот отказ не только не стал препятствием к назначению, но и удостоился похвалы со стороны Амоса Эйлона (в прошлом Штернбаха):

"Я полагаю, что фамилия Чехановер не просто красива сама по себе. Она аутентична, связана с историей и корнями. Это не какой-нибудь Гиль, Он, Эйтан Пелед или Бар-Шильтон, Тахар-Лев, Бар Адон и прочие имена, интересные лишь с точки зрения глубинной психологии, как проявления детских болезней молодого государства."

Исследование, в ходе которого были проанализированы 2 миллиона имен евреев, рожденных в Израиле с 1882 по 1980 год, привело Сашу Витмана к сходным выводам. Причем изменения в самоидентификации четко связаны с определенными периодами. Так, с 1882 по 1920 годы среди поселенцев ишува преобладает еврейская национальная самоидентификация. Она выражается в широком распространении классических еврейско-ивритских имен. Это указывает на крепкую духовную связь поселенцев того времени с еврейским народом в целом. Одновременно наблюдается неприятие, отталкивание от остального - нееврейского мира. Последующие годы (с 1920 по 1944) являются периодом стремительного роста и распространения местной сугубо израильской самоидентификации. Об этом свидетельствует резкий взлет популярности "модерновых" ивритских имен. Это естественно приводит к ослаблению "национально-еврейской" составляющей самоидентификации. Тенденция к отвержению всего неизраильского мира сохраняется, но все большее число израильтян отворачивается также и от своих галутных собратьев. Таким образом проявляется местная сепаратистская разновидность национальной самоидентификации "рожденных в Израиле". При этом редкие библейские имена охотно используются и вводятся в обиход.

Наконец, в следующий период, с 1951 по 1975 год, мы являемся свидетелями дальнейшего угасания еврейской и, вместе с тем, крутого подъема местной - израильской - самоидентификации вплоть до полного ее преобладания. Наряду с этим традиционно ивритские имена пополняются еще одной категорией со своеобразным космополитическим уклоном" - то есть, именами, звучащими как бы совершенно "по-ивритски", но с иностранным оттенком. Например, Гай, Рон, Том и Рой - для мальчиков; и Керен, Ширли, Шели, Элинор и Натали - для девочек.

Таким образом, местный уроженец и его еврейский собрат из диаспоры могут походить друг на друга и именами, и исконными фамилиями. Итак, изменение реального статуса еврея в диаспоре (а не в галуте! - выражение галут применяется лишь по отношению к уничтоженному европейскому еврейству) находит отражение в его новом статусе: теперь он уже не является неполноценным, второсортным братом, а, скорее, тем, к кому можно и нужно приблизиться, а порой ему стоит и позавидовать.

Однако отказ от чувства превосходства над неполноценным галутным братом был не единственной причиной крушения старого мифа. Его потрясли еще два удара...

Перевод с иврита И. Розовского

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments